-->
 
На главную

 Полезные ссылки
 Новости
 Форумы
 Знакомства
 Открытки
 Чат
 Гостевая книга

 Интернет-журнал
 Истоки
 О духовном
 Богом избранный
 Земля обетованная
 613 мицвот
 Время испытаний
 Персоналии
 Книжная полка
 Еврейский треугольник
 Мужчина и женщина
 Наш календарь
 
 Информагентство
 Хроника событий
 Пресса
 Из жизни общин
 Мы и политика
 Колонка редактора
 Наше досье
 Фотоархив
 
 Интернет-лоция
 Каталог ресурсов
 Еврейские организации
 
 Деловой мир
 Торговая площадка
 Инвестиционная площадка
 Площадка высоких технологий
 Бизнес-услуги
 Новости бизнеса
 Котировки и курсы
 e-Ресурсы
 Бизнес-досье
 
 Бюро услуг
 Благотворительность
 Дорога жизни
 Житейские услуги
 
 ОТдых И ДОсуг
 Стиль жизни
 Вернисаж
 Еврейская мама
 Еврейский театр
 Игры он-лайн
 Анекдоты, юмор
 Шпиль, балалайка
 Тесты
 Гороскопы
 Один дома
 Виртуальный роман
 Конкурсы
 Виртуальные открытки
 Знакомства
 Тутти-еврутти
 
 Наш клуб
 Концепция
 Как стать членом клуба
 Устав IJC
 Имею сообщить
 Гостевая книга
 Чат
 Форумы
 Конференции
 


Реклама на IJC

RB2 Network

RB2 Network
Реклама на IJC


ЗИНОВИЙ ГЕРДТ

ЗИНОВИЙ ГЕРДТ

Я отважился написать эти заметки о встречах с Зиновием Ефимовичем Гердтом, заведомо зная, что нет у меня для этого достаточных оснований. Мы не были близкими знакомыми, не было у нас продолжительных бесед, но встреч было немало, и в оправдание себе хочу заметить, что личность Гердта оказала но меня большое влияние. Почему? Не могу объяснить конкретно, но думается мне - произошло это под впечатлением от роли Кукушкина, которую гениально исполнил Гердт в фильме Петра Тодоровского 'Фокусник'. Известно, что Зиновий Ефимович сыграл немало ролей в кино. И убежден - нигде он ток не приблизился к самому себе, как в этой роли.

Однажды в Доме кино я спросил Зиновия Ефимовича, есть ли у него среди сыгранных им ролей в кинематографе самые любимые. Вопрос этот я задал, памятуя, что но киношном счету Гердта десятки ролей, среди них такие заметные, как Паниковский в фильме 'Золотой теленок", профессор в “Печках-Лавочках”, Цвиколь в “Жизни Бетховена”, не говоря уж о его многочисленных характерных эпизодических ролях, которые в любом фильме становились его необходимой, неотъемлемой частью.

Со свойственной ему скромностью Зиновий Ефимович сказал: "Не могу ответить на ваш вопрос. Скажу лишь, что я гораздо чаще отказывался от ролей в кино, чем давал согласие играть. А любимая моя роль? От автора - в роммовском фильме "Девять дней одного года'. Поверьте, что за экраном можно сыграть лучше и больше сказать, чем но экране", - и улыбнулся своей неподражаемо-печальной улыбкой, в которой просияло детство.

'За экраном можно сыграть лучше и больше сказать, чем на экране...' Может быть, в этом одно из самых оригинальных черт актера Зиновия Гердта - достаточно вспомнить "Необыкновенный концерт", 'Божественную Комедию" в образцовском театре кукол. Что скрывать, когда голос Гердта за сценой ”исчез”, в этом театре было что-то потеряно - и навсегда.

Узнав о кончине Зиновия Ефимовича Гердта, я, сам не понимая зачем и почему, стал перебирать старые фотографии. Помнил, что есть где-то у меня снимки Зиновия Ефимовича, сделанные в розные годы.

Вот Зиновий Ефимович беседует с Иваном Семеновичем Козловским. Смотрю но обороте - 9 февраля 1989 года. Роюсь в своих записях. В этот день в Доме кино состоялся вечер памяти Соломона Михоэлса. Вот отрывки из моих записей: "Гердт блистательно читал фрагменты из книги Феликса Канделя 'Врата исхода нашего', а когда речь зашла о жестоком аресте Вениамина Львовича Зускина (его, больного, сонного, увез ли из Боткинской больницы в тюрьму), зал замер в напряженной тишине - многие не в силах были сдержать слезы... Гердт вышел за кулисы, аплодисменты еще долго не смолкают.

Зиновий Ефимович подошел к Ивану Семеновичу и сказал: 'Знаете, Иван Семенович, у меня никогда не было жажды аплодисментов, но сейчас случай особый - это не мне аплодируют, а Михоэлсу и Зускину. Зависть - вовсе не моя черта. Но вам завидую - вы так долго знали Соломона Михайловича и дружили с ним. Мне посчастливилось видеть его игру но сцене. Он был истинным зеркалом и эпохи, и своего народа...” Козловский задумался, потом сказал: "Хорошо, что мы дожили до сегодняшнего вечера. О Михоэлсе еще будут сделаны фильмы, написаны книги. А вот этот молодой человек, Иван Семенович представил меня, написал монографию “Соломон Михоэлс”. Надеюсь, вскоре она выйдет в свет".

Гердт протянул мне руку: "Буду ждать вашей книги...' Это была моя первая встреча с Зиновием Гердтом.

Вторая произошла несколько позже в гостинице "Метрополь' на приеме в честь министра иностранных дел Израиля Шимона Переса. В этот день я подарил Зиновию Ефимовичу свою книгу “Соломон Михоэлс”. Он не скрыл своей радости по этому поводу. Поблагодарил, погладил книгу. Обещал позво-нить после прочтения и сдержал свое слово. Не буду воспроизводить нашу беседу, тем более - по телефону, замечу лишь, что Зиновий Ефимович сказал: 'Знаете, когда я читал в вашей книге страницы о детстве Зускина, мне показалось, что вы писали обо мне. Я в детстве, как и Зускин, разыгрывал своих знакомых, делал это с особым удовольствием и, кажется, достаточно мастерски. Не думал тогда, что стану актером. Не думал, но в глубине души очень хотел этого... И знаете, что еще интересно, - я ведь родился в Себеже. Это недалеко от Витебска и Паневежиса, где прошло детство Шагала и Зускина. Когда-то наш уездный городок Себеж доже числился в Витебской губернии'... Я едва сдержал свое желание подробнее расспросить Зиновия Ефимовича о городе его детства и еще о многом. Но сдержался. Договорились, что обязательно встретимся. "Какие наши годы!' - бодро сказал Зиновий Ефимович.

Очень хотелось мне обстоятельно побеседовать с Зиновием Ефимовичем, но в ту пору его уже так беспощадно терзали журналисты, что я решил стать исключением. Однако собирал материалы о Гердте в печати, готовился к журналистской встрече с ним... Так она и не состоялась. 'Какие наши годы!'... Работая над этими импрессионистскими заметками о Гердте, я не позволил себе заглянуть в те материалы. Обращаюсь только к записям и памяти.

Следующая моя “встреча” с Зиновием Ефимовичем была кок бы заочной. Произошла она далеко от Москвы. Осенью 1992 года я ездил по местечкам Украины, собирая фотоматериал для своей книги “Еврейская мозаика”. Недавно я нашел запись, связанную с этой поездкой. Местечко, вернее - быв-шее местечко, в Подолии. Брожу по улочкам, переулкам и вдруг вижу окно, в котором, как в магазинной витрине, висят фуражки (среди них даже одна военная), кепки какого-то особого покроя. Я конечно же остановился, постучал в дверь (то, что в доме живет мастеровой-еврей, у меня сомнений не вызывало). Мой стук, даже настойчивый, ни к чему не привел. Я постучал в окошко. Выглянула пожилая женщина, которая сказала: “Если вам что-то нужно, зайдите в дом”. Она открыла дверь и, даже не пригласив меня войти, с порога сообщила, что сегодня суббота и ничего продаваться не будет. “Если вы хотите приобрести себе что-то на голову, приходите вечером или завтра утром. По вашему виду я вижу, что вы не ямпольский и даже не шаргородский, но вы точно еврей. Вокруг осталось так мало евреев, что я знаю всех в лицо. А вы откуда будете?” Я сообщил, что когда-то жил в Бершади, сейчас фотографирую оставшиеся еврейские местечки. Мое сообщение особого впечатления но хозяйку не произвело. “Но в нашем доме вас, наверное, заинтересовали головные уборы? - спросила она, окинув меня внимательным взглядом. - Я вижу, что вы скорее всего из Одессы. Я угадала? Ах, из Москвы! Залман, иди сюда! Здесь пришел интеллигентный покупатель из Москвы. Он что-то хочет”

В комнату вошел старый человек высокого роста с огромными 'буденовскими' усами. Не поздоровавшись, он стал говорить: "Вы хотите иметь кепку моей работы. Я вас хорошо понимаю. Я не только последний “шаргородский казак”, но и последний шапочник в местечке. Многие уехали в Палестину, кто-то просто умер. Палестина сейчас называется Израиль, но мой папа, мир его праху, называл эту землю Палестиной и очень хотел туда поехать... Э, да я вас заговорю. Если вы что-то можете выбрать из готового товара, пожалуйста. Если нет - приходите завтра утром, я сниму мерку с вашей головы, и пока вы почитаете “Винницкую правду”, у вас будет готов замеча-тельный головной убор. Когда вас спросят в Москве, где вы его взяли, скажете, что у Залмана из Шаргорода, но улице Советской. Так вы сами будете из Москвы? В прошлом году у меня был один интересный клиент, тоже еврейский человек из Москвы. Он был такой маленький, что я нагибался вдвое, чтобы с ним говорить. Он был с женой, высокой красивой женщиной. Когда этот человек узнал, что меня зовут Залман, он очень обрадовался и сказал, что в детстве его тоже звали Залман. Я пошил ему такую кепку, что ни в Ямполе, ни в Виннице, ни в Москве нет второй. И денег у него не взял. Вы еще можете поду-мать, что я богатый человек и мне не нужны деньги? Еще как нужны! Я стал местечковый бедняк.. Бывает, проходят недели, что нет ни одного клиента. Но у этого маленького человека из Москвы я денег взять не мог, потому что он имел большую и умную голову. Когда мы разговорились о жизни, о смерти, он сказал мне такое, что я запомнил как вирш (по-украински, стихотворение. - АВТ.): “Вся жизнь человека проходит в поезде, который везет нас в лучший из миров. И идет этот поезд только в одну сторону. Есть ли жизнь за последней останов-кой - я не зною. Не уверен. Но жить надо так, как будто за последней остановкой начнется новая, вечная жизнь, и тогда не страшно умирать...” Ну скажите, после таких умных слов я мог взять деньги за свою роботу? Конечно, нет!"

Почему-то в этом “клиенте” моего нового знакомого мне почудился Зиновий Ефимович Гердт, хотя, как попал он в эти места, зачем и почему, в тот момент я понять не мог. Перечитав свои записи, я позвонил Татьяне Александровне - вдове Зиновия Ефимовича. К моей радости, я оказался прав! Татьяна Александровна рассказала мне, что летом 1991 или 92-го года она с Зиновием Ефимовичем была но съемках фильма *Я Иван, а ты - Абрам*. Фильм снимал французский режиссер в местечке Чернивцы, затерявшемся где-то между Ямполем и Шаргородом. От кого-то из местных жителей Зиновий Ефимович узнал об одном еврее, знаменитом мастере по пошиву кепок. В свободный от съемок день Гердт с женой отправились в Шаргород. А ос-тальное было примерно так, как рассказано выше.

Одна из встреч с Зиновием Ефимовичем состоялась у меня 7 мая 1994 года на приеме по случаю Дня независимости Израиля. Было это в ресторане Хаммеровского центра. Случилось так, что в тот вечер мне повезло - я беседовал с Гердтом дольше обычного. Попросил разрешения брать у него ин-тервью “в рассрочку* - по пять минут в течение многих лет”. “Вы самый неназойливый журналист из тех, кого я знаю', - пошутил Зиновий Ефимович. Тот вечер был посвящен его детским годам. Родился он в бедной еврейской семье. Фамилия его в детстве была Храпинович. Отца звали Эфраим. "Я не раз вспоминал его, когда играл Арье-Лейба в фильме “Биндюжник и король”. Не подумайте, что отец мой чем-то был похож на Арье-Лейбо, вовсе нет. Мой отец был человеком небогатым, но уважаемым всеми. Когда и как я стал Гердтом? Именно с того времени, как пришел на сцену. Не мог же я оставаться Храпиновичем". И еще на этой “пятиминутке” рассказал мне Зиновий Ефимович о том, что в Себеже до революции и некоторое время после нее существовала еврейская гимназия, но его родной язык - русский. Погромов не помнит. Рано уехал из дому... Часто вспоминал красоты вокруг Себежа - дивные озеро, горы, леса. Вместе с Татьяной Александровной они не раз туда ездили. "Жизнь прожил, а красоты такой больше нигде не встречал...' - с грустью в голосе произнес Зиновий Ефимович.

Зимой 1995 года в Доме актера в Калашниковом переулке происходила презентация коллективного российско-израильского сборника “Гостевая виза (29 взглядов на Израиль)”. В числе авторов сборника были Нонна Мордюкова, Борис Чичибабин, Евгений Леонов, Лев Разгон, Лидия Либединская, Марк Захаров, Александр Иванов, Борис Жутовский, Зиновий Гердт. В тот вечер наша “пятиминутка” получилась особенно длинной. Среди прочего, Зиновий Ефимович говорил: "Вы знаете, я до конца так и не понимаю слово “национальность”. Мне кажется, что слово “одессит” отражает скорее национальность, чем понятие этнографическое. Я не раз бывал в Одессе и обратил внимание, что люди различных национальностей, живущие в этом городе, очень схожи между собой. И дело не только в особом одесском жаргоне и дикции, а в восприятии жизни и отношении к ней. Роман 'Двенадцать стульев' написали русский Катаев и еврей Фойнзильберг. Точнее же, это книга рождена двумя одесситами. И, вообще, если человек слишком углубляется в национальный вопрос, недолог путь к национализму. Помню, не раз говорил мне покойный Дезик (Давид Самойлов. - Авт.): “Национализм возникает у людей, потерявших не только уверенность в себе, но и уважение к себе. Национализм не только не синоним слову патриотизм, но скорее антоним”. Я по-настоящему люблю Россию, и любовь моя к России - это прекрасная и, как сказано у поэта, “высокая болезнь”. Я побывал во многих странах, это были интересные и замечательные путешествия, встречи. Из последних мне больше всего запомнилась поездка в Израиль. Наверное, потому, что сыграл там несколько ролей в Тель-Авиве на сцене театра “Гешер” бабелевского Илью Исааковича. А может быть, еще и потому, что гидом моим был неподражаемый Гарик Губерман. И, наверное, более всего поездка в Израиль запомнилась встречами со старыми друзьями. Поверьте, расставаясь с ними в конце шестиде-сятых - начале семидесятых, я и не верил в возможность новых встреч. И все же даже в Израиле, этой удивительной стране, я скучал по России. Это - необъяснимо, пожалуй, даже - интимно".

И тут Зиновий Ефимович вспомнил о своей давнишней знакомой поэтессе Сарре Погреб и прочел ее стихотворение, из которого я по памяти воспроизведу следующие строки: “И смотрит вниз сквозь сумрак голубой созвездие, плывущее судьбой. Пустое! Суть в эпохе и стране. И тоненько не рвущейся струне”. - 'Я люблю Сарру Погреб, - продолжил Зиновий Ефимович, - поэт она настоящий и поняла, в чем суть, уж во всяком случае - не в национальности. А внешность, черты лица - неужто по этому судить о национальной принадлежности того или иного человека?' Стоявшая рядом Лидия Борисовна Либединская со свойственным ей юмором заметила: “Если уж судить о национальной принадлежности по внешности, то ни в Пушкине, ни в Лермонтове нет и оттенка славянской внешности. А Гоголь? Разве он похож на типичного русского? А есть ли более русский писатель, чем Николай Васильевич? О его отношении к евреям говорить не буду, но если уж о внешности - она далеко от русской'. Вся наша компания - кроме упомянутых, были Борис Жутовский, Юрий Рост, Александр Иванов - расхохоталась, а Зиновий Ефимович, задрав голову, глядел на Иванова и обращался к окружающим: 'Посмотрите, вот Саша Иванов, и по происхождению, и по языку - русский человек и истинно русский поэт. А многие его принимают за еврея: длинный нос, печольные глаза, насмешливый взгляд... А уж за мастерство и умение съехидничать, высмеять - его начисто причислили к евреям, кок будто ирония, насмешливость, юмор свойственны только евреям”.

Тут в разговор “вмешался” сам Александр Иванов: “И все же иронизировать над собой, сочинять анекдоты о себе, смеяться во спасение свойственно евреям больше, чем другим народам”. Мы с Лидией Борисовной закурили, я предложил сигарету и Зиновию Ефимовичу, он отказался: “Уже накурился, больше шестидесяти лет курил очень много, недавно бросил. Разумеется, инициатива исходила не от меня”. Он знал о своей тяжелой неизлечимой болезни, но жил так, словно ничего этого нет, и даже юмор остался прежним. И интеллигентность - тоже.

И еще об одной встрече с Зиновием Ефимовичем. В мэрии Москвы проводилось совещание по подготовке к 50-летию Победы над фашистской Германией. Участниками совещания были крупные чины, военные и гражданские. Собралась вся театральная элита Москвы: Элина Быстрицкая и Сергей Юрский, Марк Захаров и Марлен Хуциев... Где-то между Владимиром Этушем и Григорием Баклановым скромно приютился Зиновий Ефимович Гердт. Все были активны и взволнованны, предлагали различные мероприятия к предстоящему празднику, в большинстве своем интересные.

Зиновий Ефимович скромно и даже как-то застенчиво молчал, а когда “дебаты” уже подходили к завершению, неожиданно попросил слово. Я, к сожалению, не записал эту короткую, но блистательную речь. Не удалось мне найти и протокола этого заседания. Но попытаюсь пересказать ее.

Гердт говорил, что волнение в преддверии такого праздника и столь активное участие в его подготовке московской интеллигенции вполне естественно, иначе быть не могло. Но его, Гердта, сегодня волнует другое: готовясь к празднику Победы над немецким фашизмом, мы как будто не замечаем (может быть, проще не замечать, чем противодействовать?), как гуляет фашизм по Москве (Гердт повернул голову в сторону сидевших во главе стола высоких начальников, военных и гражданских). Он напомнил о недавних выступлениях на телевидении Эдуарда Лимонова и иже с ним, о распространяющейся платно и бесплатно в переходах Москвы литературе фашистского толка. Последние слова воспроизвожу уже по записи:

“Простите меня за то, что моя реплика не совпадает с целью сегодняшнего уважаемого совещания, но я не мог сегодня не сказать об этом - все это волнует меня не меньше, чем память о войне, участником которой я был. Еще раз извините, господа”, - с грустной улыбкой закончил свое выступление Зиновий Ефимович.

В зале буквально замерли, а через несколько секунд раздались аплодисменты, которые, конечно же, не входили в ритуал подобных заседаний.

После окончания собрания многие отправились к начальству "решать вопросы", как принято в таких случаях, о Гердт медленно пошел к выходу. Уже в вестибюле я подошел к нему, чтобы пожать руку в знак восхищения и благодарности. И вдруг: "Знаете, Матвей Моисеевич, я всю вашу "Мозаику* не прочел, но рассказ "Иов из Шполы" перечитал дважды. Какая высокая и трагическая судьба у вашего Эзры. Были бы силы, я сыграл бы его в кино или хотя бы прочитал отрывки со сцены. Ваш Эзра близок мне еще и тем, что последние годы его прошли в Шаргороде, незабываемом для меня Шаргороде, где я несколько лет тому назад случайно побывал. Но не в этом дело. Что больше всего запомнилось мне в вашей повести, это фраза вашего героя - извините, если процитирую ее неточно: 'Самая великая мысль в еврейском учении - это: истинно добрые дела следует вершить, не думая о вознаграждении'. Подумайте, как сказано! У вас там дан ивритский текст - как это звучит?" - *Хесед шел эмет" - сказал я. "Да, эти слово я бы поставил рядом с великими библейскими заповедями', - сказал Зиновий Ефимович.

В тот день он выглядел довольно неплохо. Это была моя последняя встреча с Зиновием Ефимовичем. Впрочем, не совсем так - еще одно беседа с ним состоялась у меня по телефону незадолго до Дня Победы. В одной из газет меня попросили подготовить материал под условным названием "День послед-ний - день первый". Я должен был собрать воспоминания знакомых мне писателей, поэтов, художников, актеров о том, каким запомнился им день 9 мая 1945 года. Материал этот я так и не сделал, но своими воспоминаниями об этом дне со мной поделились художник Борис Ефимов, журналист Давид Ортенберг, беседовал я с Лидией Борисовной Либединской, Ириной Ильиничной Эренбург. Решил поговорить и с Зиновием Ефимовичем.

Я знал, что здоровье его в ту пору было неудовлетворительным. Позвонил Татьяне Александровне и очень осторожно поинтересовался, нельзя ли напроситься к Зиновию Ефимовичу на встречу. Оно попросила меня позвонить вечером, к тому времени будет ясно, можно ли будет соединить меня с Зиновием Ефимовичем. Я позвонил после восьми, он подошел к телефону, голос его был бодрым, можно сказать, оптимистичным. Выяснилось, что на заданную мне тему он уже беседовал с корреспондентом какой-то из газет и ничего нового мне сказать не сможет, до и не так это интересно. Неожиданно Зиновий Ефимович спросил меня, давно ли я читал (или перечитывал) "Каза-ков" Толстого? "Давно", - ответил я. И вдруг, не зною уж, по памяти или из книги Гердт начал читать мне отрывки из этой повести. В голосе его не чувствовалось никакой усталости, болезни - тем более. Но было мне как-то не по себе, что больной, пожилой актер столь усердно дарит свое искусство единственному слушателю, да еще по телефону.

Несколько раз он прерывал свое чтение словами: “Послушайте, как написано! Это библия! Так писать мог только истинный пророк”. Не помню, сколько времени длилось чтение, после какого-то отрывка Зиновий Ефимович произнес свою, ставшую частой в наших разговорах фразу: "Обязательно свидимся. Какие наши годы!', попрощался со мной, и я уж не помню, успел ли я попрощаться с ним. А может, и лучше, если не попрощался.

Уверен, что о замечательном человеке и актере Зиновии Ефимовиче Гердте будет написано еще немало воспоминаний, исследований, книг. Я же не написать эти заметки не мог, не мог не объясниться в любви к Зиновию Ефимовичу, тем более что при жизни его я этого так и не сделал...




сделать домашней
добавить в закладки

Поиск по сайту

Самые читаемые страницы сегодня

Анонсы материалов
© Copyright IJC 2000-2002   |   Условия перепечатки



Rambler's Top100